Ирина Сереброва
Сказка первая. Атлант и дурак.
Когда Атлантида прекратила существование, Крон остался последним - и единственным из атлантов.
Он так и не узнал, что произошло: скорее всего, причиной катастрофы стала неуправляемая ядерная реакция. Некоторые из ученых собратьев в погоне за результатом забывали об элементарной осторожности, но теперь искать виноватых не имело смысла. Крону повезло (хоть он порой думал, что как раз не повезло) отправиться на Большую землю в поисках подходящего генетического материала для экспериментов. Он неплохо устроился в горах, где ему почти не докучали представители малоразвитой человеческой цивилизации, мирно вел исследования, но думать не думал, что ему придется остаться здесь навсегда. И когда связь с Атлантидой прервалась, Крон долго с горечью смотрел на великолепную яблоню, за которую надеялся получить высокую похвалу научного совета. Каждый ее плод излечивал все известные болезни, оказывая вдобавок омолаживающий эффект. Атлант взял лазерный резак, но рука на любовно выращенное дерево не поднялась – отложив инструмент, отвернулся и ушел тосковать.
Годы притупили боль, скука взяла свое… Можно было, конечно, побаловаться мировым господством, но Крона как типичного ученого мало интересовала политика. Он предпочел продолжить эксперименты. Первой задачей стало создание разумного охранника и компаньона в одном лице. Точнее, морде: в качестве исходного материала атлант остановился на волке. Правда, это требовало не только времени, но и большого количества драгоценных по людским меркам ресурсов для лабораторного оборудования. Время для Крона не имело значения, а для добычи драгметаллов пришлось открыть кое-какую торговлишку с человеческими владыками. Не прошло и нескольких сотен лет, как кроновы молодильные яблочки стали широко известны. Клиенты попадались интересные: Мафусаил сделал бизнесу неплохую рекламу, с Соломоном всегда было приятно пообщаться, а три могущественные красотки передрались сами и довели до войны кучу народу из-за плода с галантной надписью «Прекраснейшей».
Кстати, женщины скрашивали одиночество Крона не без охоты, что бы там народ ни рассказывал. Сначала атлант брал у царских дочерей, запрошенных вместе с золотом и драгоценностями в качестве платы за яблоки, только локоны да обрезки ногтей - чего ему как генетику вполне хватало. Но девушки завели моду не возвращаться домой, утверждая, что изъятия таких интимных вещей вполне достаточно, чтобы в глазах народа сделать их «порчеными», так что уж все равно… Крон подозревал, что в наигранно-стыдливом вздохе про «все равно» не последнюю роль играли сказочные с точки зрения людей удобства его дома (как призналась одна красавица, ей оказалось достаточно посетить туалет и душевую, чтобы перестать видеть в атланте чудовище), но его это не смущало. Так что свежеприбывшей девице дозволялось жить в кроновом доме с условием по необходимости ублажать хозяина и не лезть в лабораторию. Пара красоток в его отсутствие нарушала запрет (о чем он сразу получал сигнал), были примерно наказаны розгами и выгнаны. Именно они и пустили о Кроне славу как о злобном синебородом карлике. Прочие попросту рано или поздно начинали скучать по обществу, и он отпускал захандрившую особу с подарком собственного производства; такая гостья обычно отзывалась о Кроне очень лестно. Кроновы подарки давали знатокам неплохое представление о его исследованиях: к примеру, если одна девица вернулась домой с нитью, подсказывающей верное направление движения на манер компаса (скромно назвав изобретение атланта собственным именем, то бишь нитью Ариадны), то другая, через десяток лет – с клубочком, который мог отыскать дорогу в нужное конкретное место. Никто особенно и не удивился, когда очередная царская дочь приземлилась у папашиных палат на ковре-самолете.
В общем, все шло довольно неплохо, пока к Крону не наехал Иван-царевич.
Отец Ивана-царевича был плох. Пойманные в темном углу знахари на вопрос «Сколь тяте жить-то осталось?» отводили глаза и невразумительно мэкали насчет «Сколько Велес отпустит». А Иван отца в общем-то любил, хотя и надежд на трон не чуждался. Ввиду наличия двух старших братьев эти надежды ему не очень-то улыбались, так что когда отец сообщил, что доставивший ему молодильное яблочко станет наследником – Иван не колебался.
- Только вишь чего, сынок, - сказал смущенно царь, оставшись с сыном наедине, - владыка-то этот, у коего яблоки молодильные растут, за то большой платы требует… Нет у нас столько золота да дорогих каменьев, чтоб купить хоть одно.
- Ясенно, - вздохнул Иван. – Постараюсь так добыть. А не вернусь – так уж не поминайте лихом.
И, заседлав лучшего коня, выехал в указанном направлении.
Сколь-нибудь значительные приключения начались у Ивана только на самом подъезде к кроновым владениям. Вечерело. Иван предположил, что и сегодня ночевать ему под ракитовым кустом, но не шибко хоженая тропка вывела его на полянку, где стояла странного вида избушка. Иван замер на краю поляны, конь и тот всхрапнул, когда избушка начала разворачиваться.
- Ну, что стоишь, голубь: иди сюда, не укушу! – на крыльце показалась разбитная бабенка не первой молодости, но в самом соку. Иван колебался недолго.
- Стало быть, за молодильными яблоками собрался, - подвела хозяйка итог недолгому рассказу парня, подливая самогонки. – Ну что ж, расскажу тебе, что у Крона и как – только завтра. Ты ведь заночуешь?
- А то как же, - Иван по-молодецки вылил брагу в рот и хапнул женскую коленку, масляно улыбнувшись. – А ты-то откуда знаешь про кроново хозяйство, лебедка?
- Жила я у него, - со вздохом поведала бабенка, - потешился он мной, а тут ему новую девицу привезли. Синеглазкой кличут. Я бы и ничего, живи обе, да она, злоехида, давай со мной ссориться, так и норовила за волосья оттаскать. Постоянно я от нее страдала через свою кротость. Ну, Крон и говорит мне: жила ты у меня сорок лет… то есть дней, - поправилась женщина, бросив на Ивана косой взгляд, - пора и честь знать, отправляйся домой или где тебя ждут. Вот, избушку мне подарил: обещал, что увезет она меня, куда захочу. А я пока только и выучилась, что задом-передом разворачивать. Да и ладно, все едино меня не ждет уж никто…
- Я жду! – решил утешить погрустневшую хозяйку Иван. – Что ты там сказывала про выучку передом поворачивать, любушка?!
Утешение затянулось на три дня. Вечером четвертого еле стоящая на ногах хозяйка выпроваживала дышащего перегаром парня:
- Вон туда езжай, скоро завидишь хоромы кроновы. В них не входи, а поди в сад, что за хоромами. Яблоню сразу увидишь – на ней по ночам Жар-птица сидит. Воров у Крона допрежь не бывало, боятся – все едино догонит и убьет, у него меч-кладенец имеется, человеку голову снесет что листик с ветки. Потому тебя к ночи и отправляю, днем-то он скорее тебя заметит… Бери сколь тебе надо яблок, да возвращайся, еще позабавимся!
Иван мутно кивнул, кое-как взгромоздился на коня, и умная животина сама отправилась в нужную сторону.
Яблоня и в самом деле сияла издалека костром в ночи. Не протрезвевший окончательно Иван слез с коня и, пошатываясь, бездумно попер на свет. За несколько шагов до яблони он обо что-то споткнулся и шмякнулся оземь, крепко выругавшись.
- Сам такой! – скорее удивленно, чем злобно, послышалось из-под Ивана.
Парень и вовсе уж трехэтажно выразил свое мнение о привычке валяться где ни попадя, мешая ходить честным людям.
- Красиво излагаешь, - с уважением отозвалось снизу, - а что ты здесь делаешь, честный человек?
- Не видишь, что ли – валяюсь! – с остервенением ответил Иван.
- Это-то я вижу, - под Иваном зашевелилось что-то меховое, приподнялось, вывернулось – и царевич оказался на четвереньках лицом к лицу с большим волком. Хотя, учитывая состояние Ивана и звериную суть его собеседника, правильнее будет сказать морда к морде. – Я имею в виду, что ты вообще в кроновом саду делаешь? – сурово проговорил серый.
- Ну… шел мимо, дай думаю зайду. В гости. – Факт разговора с волком добра молодца нисколько не смутил – он не без основания полагал, что с перепою и не то бывает. Мученически поморщившись, Иван спросил: - Слышь, у вас тут огурца соленого не найдется? А если еще браги чуть-чуть, так я тебя и вовсе расцелую!
- Что меня целовать, я тебе поди не девка красная, - возразил волк, но, чуть замявшись, ушел. Царевич, во избежание неприятных случайностей, добрался до яблони на четырех костях и встал, придерживаясь за ствол. Над ним в ветвях сияла Жар-птица. Иван, прищурившись, пару мгновений полюбовался на диво, потом протянул руку и дернул Жар-птицу за хвост.
- У-у-у! – разнеслось по саду.
- Ты чего тут балуешь?! – сурово спросил примчавшийся волк.
- Того! – огрызнулся царевич. – Что вы тут таких злобных зверей понасажали? Посмотришь – такая птичка красивая, а долбанула так, что я аж протрезвел!
- А зачем ты ее трогал, дурила? – поинтересовался волк. – Она же электрическая!
- Чиво?
- Она светится, но если ее голыми руками трогать, то она долбает! – объяснил волк популярно. – Крон ее перья как фонарики использует. Ну, как лучину!
- Кого тут принесло? – раздался рядом девичий голос. На ведущей от кроновых хором тропинке стояла, уперев руки в боки, темноволосая девушка с пронзительно синими глазами – хмурое выражение лица нисколько не умаляло ее миловидности. Иван расплылся в глупой ухмылке, сказав с некоторым даже смущением:
- Здрасти. Я Иван-царевич, а ты кто, краса ненаглядная?
- Царевна Синеглазка. Если к Крону пришел, так проходил бы, нечего тут отираться! Он сейчас, правда, все равно занят…
- Дела обождут, - махнул рукой парень, - я вот лучше на тебя полюбуюсь да с волком побеседую. Принес, что ли? – обратился он к зверю.
- Да на тебе! – волк наклонил шею, с которой соскользнула сумка. Заглянув внутрь, Иван обнаружил несколько соленых огурцов и странного вида посудину, где плескалось что-то коричневое.
- Крон сам делает, по старинным рецептам. Я не пробовал, но, видно, крепкая штука! – отрекомендовал волк.
- Вам, мужикам, все бы пить, - с презрением отозвалась Синеглазка.
- Не откажи и ты присесть с нами, - поклонился Иван. – Хоть я от одного твоего взгляда уж пьян, а все же давай побеседуем.
- Эх, видно, знаешь ты к сердцу девичьему подступы, - зарумянилась Синеглазка.
Царевич выбил из бутылки пробку, принюхался и хлебнул. Выпучил глаза, потом по физиономии расплылась блаженная улыбка:
- Ух, зверь брага! Отпей и ты, любушка!
Синеглазка, не чинясь, сделала глоточек и зарумянилась. Иван сорвал молодильное яблоко, передал девице в качестве закуски и, повернувшись к серому, скомандовал:
- Подставляй пасть!
- Я, что ли? – ошеломленно спросил волк.
- Ясно, ты! Тоже ведь, поди, тварь разумная, а брага есть разуму необходимое веселие!
Волк нерешительно разинул пасть, и Иван щедро ливанул со словами:
- Ну, понеслася!..
Ближе к утру под яблоней сидели три не вяжущих лыка существа. С одной стороны к Ивану прижалась Синеглазка, которая всхлипывала:
-…и вечно он занят, как служанка ему, а я ведь царская дочь, не девка безродная! Хоть бы слово доброе сказал… Забери меня отсюда, Иванушка!
- Заберу, лебедушка, заберу, - шептал Иван и лез щупать девичьи стати. А с другого бока нудил волк:
- И сколько сотен лет уж ему служу, а он мне никогда с ним выпить не предлагал! Эх, душевный ты человек, Ваня, я бы лучше с тобой ушел…
Днем Крон вышел из лаборатории и немало удивился, не встретив ни Синеглазки, ни волка. Дом был пуст. Крон отправился в сад и схватился за сердце: на ухоженной вчера лужайке высилась груда мусора, состоящая в основном из порубанной в щепу яблони. Здесь же валялись пустые бутылки, несколько Жар-птицевых перьев, огрызки соленых огурцов и молодильных яблок, растерзанная юбка…
- Вот что значит человеческий фактор, - сетовал Крон, просматривая запись произошедшего этой ночью на поляне. – Я им и то, и се, а этим тварям неблагодарным слов ласковых мало показалось! Приходит невесть кто, и рушит дело нескольких тысяч лет…
На записи Иван с удовольствием рубил яблоню, приговаривая:
- А вот чтоб никому не досталась! Ишь, на людском несчастье наживается…
- Ох и дурак ты, Иван… Ох и дурак! – застонал атлант.
Без молодильных яблок впереди у него оставалось лишь несколько десятков лет. Надо было решить, как прожить их с максимальным удовольствием…
Конец истории стал для Ивана печален. Ко времени возвращения отцовский трон уже крепко занял старший брат, он-то вместе со средним и завладел привезенными яблоками и потрепанной Жар-птицей. Иван по глупости попытался доказать, что он в своем праве, и был казнен за государственную измену. Синеглазку пожелал взять в жены средний брат, она подозрительно быстро родила мальчонку и назвала Иваном – пару поколений спустя бабки уже врали, что это-де возрожденный при помощи живой и мертвой воды сам Иван-царевич.
Ну а Серый Волк наплодил по окрестным лесам волчат, умеющих разговаривать человеческим голосом. Позже их стали именовать вовкулаками. Когда в небе появлялась полная луна, Серый Волк любил повыть в тоске:
- Ой, Иван, ты и дура-а-ак!..
Сказка вторая. Иванова печка.
Печка словно тяжело вздохнула, просела – Ивана повело в сторону, а когда он приподнялся, силясь понять, что происходит, печкин вздох перешел в натужный скрежет и, наконец, в грохот. Когда все затихло и рассеялась пыль, Иван сидел на груде обломков, обалдело хлопая глазами.
- Родная моя, да на кого ж ты меня покинула! – взвыл он с надрывом, прочувствовав наконец постигшее его несчастье. Да, теплобокая кормилица наконец не выдержала и рухнула…
Погоревав, Иван придирчиво осмотрел обломки и убедился, что ничего пригодного в дело не осталось. Печку предстояло отстраивать заново. Мужчина достал припрятанную когда-то отцом кубышку, вытряхнул монетки и почесал в затылке: для приглашения печника маловато. Хотя можно взяться и самому, но… Иван осмотрел враз осиротевшую избу и со вздохом пояснил, адресуясь к груде на полу:
- Новую печку строить – и долго, и муторно. Да и не умелец я по печкам-то. А ведь я на ей чуть не всю жизню провел, почитай уж четвертый десяток идет. Что ж теперь, кажну ночь на лавке спать, кажин день печку вспоминать да тосковать?! Да лучше уйду я отсюда совсем, чтоб душу не травить! Точно, уйду, - продолжил он, воодушевляясь, - вон, врали, будто у Емельки из соседней деревни печка самоходная, и он, значит, стал теперь староста. Вызнаю у него, где самоходные печки берут, авось да и раздобуду как-нибудь.
Котомку в дорогу Иван собрал быстро. Заглянул к бабке, прикупил браги Емеле в гостинец, у кузнецова огорода оглянулся воровато и выдернул из земли палку железную, под побеги приспособленную. Палка была непростая: на вид вся металлическая, и не захочешь – убоишься, а на деле – пустотелая. Кузнец сделал, еще когда в подмастерьях ходил, а перековать на что доброе не захотел: себе да детишкам для баловства оставил. У Ивана же насчет палки свои мысли заимелись.
- Так и скажу, мол, богатырь – Иван Крестьянский сын… Или нет – Иван Быкович! С такой дубинкой только богатырю и ходить! – бормотал он, расправляя на ходу налитые жирком плечи.
Соображения оказались верными: если кого попало к Емеле нынче не пускали, то богатыря Ивана Быковича староста пригласил за стол, а там и печку повел показывать. Ночь застала Ивана с Емелей дружески сидящими на печи, на приступочке теснились опустевшими не только гостевая бутыль, но и две хозяйские.
- А только я тебе скажу, братка – чтобы так печку понимать, как мы с тобой, тут душу надо особенную иметь. Мы жеж с тобой не работяги тупые, верно? Вот ты, чай, на печке не так просто лежал? – толковал порядком захмелевший Емеля.
- Ну дык ясно, - поддакивал Иван, - про жизнь подумаешь, про людей, про все вокруг -почему так устроено… Печка, она телесам негу дает, а для мыслей простор. Другим-то, которые работают, им и подумать некогда. А и подумают, так все о деле. То ли мы с тобой…
Иван с Емелей поглядели друг на друга с приязнью и от избытка чувств обнялись.
- Ну вот что, - зашептал Емеля, разомкнув объятия, - я так понимаю, братка, что мужик ты правильный, а главное – родная душа. И горе у тебя приключилось – печку свою потерял…
- Да она мне как матерь родная была, - хлюпнул носом Иван.
- Ладныть, никому не сказал – а тебе скажу. Никакая не щука мне печку дала самоходную. А карлы бородатые, какие себя гномами прозывают.
- То-то я и думал, что наврал ты народцу про щуку-то, - поддакнул собутыльник.
- Ты не перебивай, братка. Карлу я в лесу встретил, когда дрова для печки подыскивал. Ведь ежели к печке с понятием, то ей и дрова особые нужны… Вот я и забрел. А он бородой к сосне приклеился. И уйти никак, и отдираться больно. Я ему бороду-то того, топором. А только сперва узнал, что получу, ежели освобожу его. Он, значит, возьми да и провались под землю. Я думаю: ну все, Емеля, обманули тебя, дурака. Потом выхожу из леса, а меня уж этот карла ждет и еще пара бородатых с ним, принимай, говорят, печку самоходную… Только велели не говорить про них ничего. Да я и сам думаю: пусть людишки лучше щучек из реки таскают, чем по лесу за гномами этими бегают. Все больше пользы.
Отправиться на поиски бородатого карлы Иван решился на другой же день. Но не отошел от деревни и на сотню шагов, как понял, что поднесенной Емелей похмельной стопки маловато будет. Поглядел в сторону леса, вскинул на плечо богатырское свое оружие, да и зашагал дальше по дороге: авось какой кабак встретится или хоть двор постоялый. Вот развеется туман в головушке да слабость в коленках, тогда и по лесу можно поплутать.
Пиво вкупе с квашеной капустой придали мыслям приятную легкость. Потягивая горьковатый напиток, богатырь с любопытством поглядывал по сторонам.
- Охо-хо! – вырвалось у него с изумлением. Хозяин постоялого двора, у которого Иван уже спросил о ночлеге, вдруг скрылся под стойкой. Привстав, Иван разглядел только удаляющуюся макушку. Похоже, росту в хозяине куда меньше, чем казалось при первом разговоре… Когда хозяин вернулся, выглядело это так, словно из-под стойки вынырнул.
- Не иначе, приступочка там у него, - догадался богатырь. Выждав момент, когда в обеденном зале стоял гомон, а рядом с хозяином никого не было, Иван – прихватив на всякий случай свою пустотелую дубинку – подошел к тому поближе.
- Слышь, хозяин… - проговорил он негромко, - а ты, случаем, не из того ли народца, что гномами кличут?
Хозяин едва заметно вздрогнул, потом свел кустистые брови и захватил окладистую бороду в кулак. Метнул взгляд на Иванову дубинку и ответил сердито:
- Грешно тебе должно быть, добрый человек, над горем людским смеяться. Калека я.
- Тогда прости дурака, - поклонился Иван. Взял недопитую кружку с пивом и пересел к развеселой компании. Обождал, пока в беседе возникнет пауза, и вклинился:
- Это что, люди добрые. А слыхали вы про такой народец, где одни только карлы бородатые? И мужики, и бабы, дети малые - и те с бородами родятся. Знаете, как они баб от мужиков отличают?!
Хозяин постоялого двора только крякал да супился от развеселых речей гостя и ответных шуточек да хохота. Слушал день, слушал два, а на третью ночь Иван проснулся от звука шагов рядом и угрюмого шепота:
- А ну-ка айда побеседуем.
На конюшне, куда привел Ивана хозяин, рядом с усталым коренастым коньком сидел другой карла, жадно глотал пиво – видно, только с дороги. Увидел Ивана, осклабился, а потом спросил с ходу:
- Ну, и что ты хотел от гномов?!
- Дык, это… Мне бы печку самоходную, как у Емели, - ничуть не удивившись, радостно поделился Иван.
- Нету больше печек, - сварливо ответил хозяин постоялого двора.
- Это был опытный экземпляр, - поддакнул основательно пропыленный гном, с трудом оторвавшись от кружки с пивом.
- А по-нашенски скажи, паря, - дружелюбно предложил Иван. Гном хмыкнул.
- Одну сделали, посмотреть, что выйдет. Да и не стали больше делать, на кой они нам, - пояснил хозяин.
- А мне вот нужна. Еще бы такую сварганили, а?
- Губа у тебя не дура, - ответил заезжий гном, - только ты нам кто? Ладно бы спас кого или хоть помог кому из наших, а так… Ну, нашел гнома, ну, сумел фортуну свою высидеть… Меж прочим, как сообразил, что гном перед тобой?
- А что тут думать-то, - бесхитростно пожал Иван плечами, - карла с бородой и есть карла с бородой.
- Дуракам счастье, - сплюнул хозяин, всмотревшись в наивно-голубые Ивановы глазищи и ничего в них не углядев. Заезжий гном опять хмыкнул.
- Ну вот что, - предложил он Ивану, - в выученики тебя возьму. Я, значит, по кузнецкому делу. А там уж от тебя зависит, чему научишься… Глядишь, и печку самоходную сладишь. Или меч приличный, вместо этой своей, гм… дубинки.
- Мож я лучше бороду кому обрублю? – уныло спросил богатырь как бы в никуда. Оба гнома только свирепо ухмыльнулись.
Не успел Иван подивиться колдовству, которое перенесло их с кузнецом с лесной полянки в подземные пещеры – гном назвал это «вызов лифта» - как его приставили к делу. Вроде и несложному, но тягомотному: следить за накалом огня в горне, и при необходимости качать меха. От непривычной работы вскоре заломило в плечах, а от жары и в сон потянуло. Досада заставила Ивана соображать быстрее…
Разбудил его негодующий крик гнома: сначала гневная тарабарщина, и лишь потом понятное «Эт-та что тут такое?!» Иван вскочил и сам завопил – подошвы начали уже заниматься жаром. А гном торопливо снимал с рычага мехов присобаченный новым учеником ремень, другой конец которого вел к колесу водяной мельнички, наскоро построенному на протекающем через кузню ручье. Ручей вращал колесо, колесо заставляло раздуваться меха, Иван спал. Только вот жар в горне поднялся выше нужного…
- Лень – двигатель прогресса, - непонятно, но очень злобно выругался карла. – Думаешь, мы без тебя до такого не додумались бы?! Тебе, дураку, сказали – в горне постоянная температура нужна, ее так просто не обеспечишь!
Горе-богатырь виновато хлопал глазами.
- А голова у тебя варит, - остывая, признал кузнец. – Ты, главное, ленись поменьше – редким мастером можешь заделаться! Тем боле по вашим человечьим меркам…
Так и пошло Иваново ученичество, ни шатко ни валко. Время текло непонятно. Сначала спрашивал у кузнеца, кой наверху месяц или год - тот только бородищей шевелил и не велел беспокоиться. Иван прикинул, что родни-то все равно не осталось, и решил для себя: даже если байки о другом времени в подземном царстве, которыми в детстве пугали, и правда – значит, судьба такая. По себе незаметно, чтоб старел, и того довольно.
А только узнать, как печки самоходные делают, так ему и не довелось. Потому что испытания, которым подмастерья в мастера переводят, Иван не прошел.
- Так где, говоришь, твоя работа? – спросил недоверчиво старший из приглашенных на проверку мастеров, оглядываясь по сторонам.
- Вот! – раскрыл Иван ладонь. На ней виднелась крохотная точка.
- Да ты смеешься над нами, человече?! – загудели гномы.
- Вы сначала посмотрите, - подмигнул Иван.
Старший выудил из кармана пару стеклышек, которые обыкновенно называли окулярами, и склонился над ладонью подмастерья. Долго не разгибался, потом наконец поднял изумленное лицо.
- Да он блоху подковал!..
Гномы подходили к человеку, поочередно разглядывали работу и отходили в сторонку, чтобы озадаченно забубнить, стоит ли это засчитывать за удачно сданное испытание. Большинство склонялось засчитать, когда один из последних мастеров, ответно осклабившись Ивану, выудил из-за пазухи не окуляры, а небольшую смотрительную трубку. Уперев трубку в блоху, он некоторое время повертел колесико, приноравливаясь, и вдруг, отскочив, издал возмущенный вопль. Уперев в Ивана дрожащий от избытка чувств палец, гном закричал:
- Он там… на каждой подкове… еще и слова непристойные написал!
- Ну да, - разулыбался Иван, - я подумал, весело будет: блоха лапками перебирает, а за ней дорожка ругательная тянется!..
Вскоре мужик щурил глаза на почти позабытый дневной свет. Кузнец покачал скорбно головой:
- Эх, Иван-Иван! Тебе бы ума побольше да лени поменьше…
- А чего, - возмущенно ответил тот, - я, может, тонкая натура! Вам, грубым карлам, не понять…
- Ишь, «нату-ура»! Нахватался словечек! – протянул кузнец, хотел добавить что-то, но только махнул рукой и сгинул – лифт отбыл обратно в подземелье.
- Вот они, гномы тугодумные – простого вежества и то не понимают, даже не попрощался… Где уж им талан-то людской разгадать!
И пошел Иван прочь, рассуждая, что после выучки в подземном царстве можно и не Быковичем называться, а Горыней. Но главное, найти где-нибудь лавку, чтобы прилечь и отоспаться наконец по-человечески. А лучше – печку. Ведь ради хорошей теплой печки под боком – пусть и не самоходной - тонкая натура любой подвиг совершит. Или хотя бы постарается.
Сказка третья. Из жабы в принцы.
- Он обманул меня и бросил, подлец, - сказала Царевна-лягушка. – Иван-дурак только притворялся Иваном-царевичем. Так что ничего не поделаешь, сынок – ты у меня полукровка.
Царевна рассеянно подняла белую холеную руку и пощелкала в воздухе длинными пальцами. Сверкнули стразы в наращенных ногтях, Принц-жаба дотянулся до холодильника, взял лежащую на нем пачку сигарет и вложил одну в пальцы матери. Подождал, пока сигарета пропутешествует до губ, и поднес огонек зажигалки. Затянувшись, Царевна-лягушка продолжила:
- Я знаю, как это бывает, и поэтому, дорогой мой, не хочу, чтобы с тобой приключилась похожая история. Выход у тебя один: найти настоящую принцессу. Только она сделает тебя полноценным принцем.
- Мама, но ведь я почти все время Жаба. Думаешь, принцессы такими интересуются? - уточнил сын.
- Потому-то я с тобой и разговариваю на эту тему! – воскликнула Царевна-лягушка. –Думаешь, мне приятно, что мой сын – Жаба, хотя на самом деле мог бы быть принцем?! Я знаю - если ты постараешься, на тебя клюнет любая принцесса. Ведь, что ни говори, а ты царский сын, и воспитание у тебя мое! Я хочу, чтобы твоя судьба устроилась как подобает сыну Царевны.
- …лягушки, - тихонько сказал Принц-жаба. Мать злобно фыркнула:
- Все это ерунда. В поисках принцессы главное – репутация: одно дело просто Жаба, и совсем другое – Жаба заколдованная. Всякая нормальная принцесса спит и видит, как бы ей расколдовать чудовище. Это, можно сказать, признак качества принцессы. Так что смелее, и обо всем рассказывай мне – уж я- то отличу самозванок!..
И Принц-жаба начал поиски настоящей принцессы.
- Ты права, мама, на первый взгляд чуть ли не каждая – принцесса, - рассказывал он Царевне- лягушке по вечерам, - а рот откроет, и сразу ясно, что просто дура.
- Хорошо хоть ты у меня не дурак, мало в тебе от папочки, - гладила Царевна-лягушка сына по голове.
- Ну да, когда я им объясняю, что они дуры, меня обычно Жабой называют, а не дураком, - бурчал он.
- Так ты потому и Жаба, что они дуры, - успокаивала мать, - а была бы настоящая принцесса - ты бы принцем стал!..
Когда репутация сильно заколдованного принца закрепилась за Жабой, потенциальных принцесс в окружении стало больше. С некоторыми дело доходило до поцелуев, а то и до секса («Сама понимаешь, дорогая, сильное колдовство одним поцелуем не победишь!»). Нескольких претенденток в принцессы Принц-жаба даже приводил домой. Больше трех встреч с Царевной-лягушкой выдержала только одна, но и та вскоре сказала:
- Прости, но ты и твоя мама хотите слишком много для обычной лягушачьей семейки.
Принц так оскорбился, что немедленно преобразился в Жабу и о развитии беседы сообщил маме коротко:
- Она такая же дура, как и остальные, только лучше прикидывалась.
- Еще бы, дорогой, каждая хочет прибрать к рукам такое сокровище!
Сын подозрительно посмотрел на Царевну-лягушку – она не шутила. Тогда Принц-жаба успокоился на свой счет и рассказал всем знакомым, какой дурой оказалась мнимая принцесса. А та в ответ рассказала, какой он Жаба, но это-то все знали и так, поэтому Жаба решил, что победа за ним.
А потом Принц-жаба влюбился.
- На дуру она совсем не похожа, мама, - сказал принц.
- Но тогда она легко может оказаться интриганкой, - снисходительно растолковала сыну Царевна- лягушка.
- Мама, с ней я гораздо чаще бываю принцем. Я, можно сказать, почти всегда принц. И даже когда я Жаба, люди смотрят на нее, потом на меня, и думают, что на самом деле я принц – кто еще может быть рядом с такой принцессой? – сын смотрел на Царевну-лягушку сияющими глазами.
- А что она делает, когда ты Жаба? – проницательно спросила мать. Тот увял:
- Ну, она на меня смотрит… ну… как на Жабу… или говорит что-нибудь такое, отчего я понимаю, что я Жаба, и мне очень неловко становится быть Жабой… - Принц-жаба поерзал на стуле и тяжело вздохнул. Царевна-лягушка поджала губы:
- Ну, приводи знакомиться, посмотрим, что там за принцесса!
Принцесса не понравилась Царевне-лягушке буквально с порога, как только сделала реверанс и пожала протянутую для поцелуя руку.
И с каждым моментом, когда Принц-жаба смотрел не на мать, а на принцессу, та нравилась Царевне-лягушке все меньше. Принцесса старательно поддерживала светскую беседу, но положения это не спасало: Царевна привыкла, что с ней беседует сын, а сын сидел молча. Причем с таким видом, словно органную фугу слушает, а не женский щебет…
- Ну, и как тебе моя принцесса? Правда, она прекрасная? – нетерпеливо спросил Принц-жаба, вернувшись после провожания девушки.
- Тоже мне, прекрасная, - фыркнула Царевна-лягушка. – Ты знаешь, что у Золушки туфельки были 35- го размера?! А у этой твоей принцессы – 37-го с половиной!
Принц-Жаба хмыкнул, нагнулся за туфлей матери и, повернув вверх подошвой, прочитал:
- Тридцать восьмой.
Царевна-лягушка выхватила туфлю из рук сына и зашвырнула в угол:
- Все-таки в тебе слишком много от папочки-дурака!
- Настоящая принцесса ни за что не останется у тебя на ночь, - процедила Царевна-лягушка.
- Мама, это так устарело! И потом, мы ведь любим друг друга, а это главное! – укоризненно сказал сын.
Раздраженно квакнув, Царевна-лягушка вышла, хлопнув за собой дверью. Задумалась на пару секунд и решительно отправилась в сторону кладовки. Из кладовки завернула в спальню сына и вскоре вышла, торжествующе улыбаясь…
- Ну, как спалось? – коварно спросила она на следующее утро.
- Спасибо, хорошо, - сказала принцесса, алея и опуская глаза. Принц-жаба весело воскликнул:
- Прекрасно, мама, тебе бы так! - поймал руку принцессы, поднес к губам и поцеловал. Царевна- лягушка оценила короткий френч-маникюр гостьи и с кислым лицом пощелкала в воздухе пальцами. Напрасно: принц и принцесса, как зачарованные, смотрели друг на друга. Царевна-лягушка встала, сама отыскала сигареты, сама прикурила, а они все улыбались, не меняя положения.
- Да, счастливые влюбленные со стороны всегда выглядят идиотически, - заметила Царевна-лягушка.
- Ну, тогда мы пойдем, чтобы не мозолить глаза? – нисколько не расстроившись, сказал принц.
- Э-э, дорогая, извините, мне с моим сыном надо перемолвиться парой слов, - квакнула Царевна- лягушка.
- Я, с вашего позволения, пока посмотрю книги, - вежливо сказала принцесса и вышла.
- Она не принцесса, точно тебе говорю! – заявила Царевна-лягушка, как только дверь за девушкой закрылась. – Я воспользовалась древним способом определения принцесс и вчера высыпала вам под перину килограмм гороха! Настоящая принцесса оказалась бы вся в синяках!!!
- Мама! По-моему, это просто глупости! – принца разбирал смех.
- Никакие не глупости, а старый рецепт, который передается по наследству в королевских семьях!
- Мама, даже если и так… Дело в том, что, как бы тебе сказать… между ней и периной был я!.. – и принц с хохотом покинул дом.
- Мама, мы хотим пожениться.
- А я тебе не дам благословения, - сухо сказала давно готовая к этой беседе Царевна-лягушка. - Что-то в ней не так. Она не настоящая принцесса.
- Почему, мама?!
- Хотя бы потому, что ты так и не стал полноценным принцем. Согласись, нет-нет да и тянет на жабьи выходки.
- Мама, она говорит, что только я сам делаю себя принцем или жабой.
- Бессовестно врет! Попалась-таки! Все знают, что жаба станет принцем, если принцесса будет настоящей! Это, ну… это же закон природы! Вот я – если бы твой папочка был настоящим царевичем, то и я была бы сейчас настоящей царевной, а нисколько не лягушкой!
- Мама, но ведь когда он тебя поцеловал… в самом начале, когда вы только познакомились… разве тогда ты не была лягушкой? – тихо спросил Принц-жаба.
Царевна-лягушка побагровела и надулась так, словно вот-вот лопнет:
- Такие слова недостойны принца и моего сына! Это все твоя так называемая принцесса, ее поклепы! Чтобы я о ней больше не слышала, или ты мне не сын!..
Принц-жаба молча смотрел в глаза матери.
- Ты пойми, я же добра тебе хочу, потому что люблю тебя, - трагично зашептала Царевна-лягушка, - она потом первая скажет, что ты так и не стал настоящим Принцем, и бросит, а ты будешь страдать. Разве ты не видишь, она заранее перекладывает всю ответственность на тебя. Она из тебя дурака делает, а не Принца – а потом скажет, что ты сам во всем и виноват…
- Мне надо подумать, - сказал Принц-жаба и вышел.