Ирина Сереброва.

Из-за левого плеча

Фульк Марсельский, известный трубадур, трубно высморкался и в который уже раз провел рукавом по распухшим от слез глазам. Посмотрел на подмокший и испачканный чернилами рукав, даже при огоньке свечи выглядящий отвратительно, и в приступе ярости сорвал его, не заботясь о ломающихся застежках. Злости хватило только швырнуть рукав на пол, после чего Фулька одолел новый приступ плача. Отведя руку от лица, он увидел, как на лежащем перед ним пергаменте от упавших соленых капель расплываются буквы, схватил хлебную корку и начал подтирать чернила, с ожесточением бормоча: «Забери меня дьявол!..»

В ведомстве дьявола на Фулька действительно имелись некоторые планы. Как раз сейчас в кресле, сделанном по спецзаказу адскими умельцами и обитом мягчайшей кожей холеных, морально испорченных принцесс, развалился здоровенный краснокожий демон. Перед ним переминался с ноги на ногу личный искуситель Фулька Марсельского – тот, что за левым плечом. Упущений искуситель за собой не знал, но личный вызов пред очи господина редко означал что-нибудь хорошее. Заплечный готовился к худшему, но ожидало его лишь задание – на первый взгляд даже не слишком трудное.

– А поскольку Фульк нынче впал в уныние и легковнушаем, тебе поручается подтолкнуть его в нужном нам направлении, - после краткого вступления сформулировал демон основную задачу.

- И только-то? – жизнерадостно отозвался искуситель. – Все понял, не сегодня-завтра ждите свеженького самоубившегося!

- Ничего ты не понял, - раздраженно перебил демон, - самоубийцей нам Фульк ни за каким дьяволом не нужен. По крайней мере, пока! Нужен он на нашей стороне, ясно?

- Да он, вроде, и так, - пожав плечами, пробормотал искуситель, - в грехах по уши… На геенну огненную наверняка заработал! Не без моих стараний, конечно…. - Кто же упустит случай ввернуть словечко о своих заслугах? Уж всяко не служитель преисподней!

- Это да, - согласился демон, - только вот он нам еще на земле пригодится. Война на носу, чуешь? – Краснокожий для большей доходчивости щелкнул пальцами, и меж собеседниками на несколько мгновений зависла картинка пылающего собора, откуда неслись истошные женские крики и визг детей. Ее сменила другая, где всадники, гарцуя в помещении церкви, с хохотом рубили бестолково мечущихся монахов – вот отлетела еще одна голова, блеснув выбритой тонзурой, на фрески с изображениями святых фонтаном плеснула кровь. На очередной картинке по снегу брела босиком вереница людей, пачкая белое пространство бурыми каплями, сочащимися из многочисленных ран на теле, из отрубленных носов и ушей.

Картинка растаяла, но в воздухе некоторое время еще висел сладковато-тошнотворный запах начавшей загнивать плоти. Демон, с удовольствием подрагивая ноздрями, продолжил:

- Начать войну не проблема: южные бароны народец испорченный, хоть сейчас через одного по котлам рассаживай. Еще несколько лет еретиков там попривечаем, потом организуем повод: к примеру, с послом каким шутку сыграем… А затем нам нужны будут трубадуры, да поталантливее, чтобы искру раздули как следует! Людям требуются воспламеняющие песни, под которые они пойдут защищать еретиков – и победят. Дальше будет официальный подрыв власти католической церкви, еретический форпост в центре Европы, раскол в отношении к нему владык… Эхх, разгуляемся! – демон мечтательно потянулся, хрустнув куда более многочисленными, чем у людей, суставами. Искуситель уточнил:

- Значит, из Фулька надо сделать второго Бертрана де Борна?

- Теперь вижу – понял! – одобрил краснокожий. – А этих соплей, которые он сейчас по пергаменту развозит – вот их не надо! Давай к нему и заводи беседы про славу, про честолюбие, чем там его можно еще купить…

- Так, это, господин… - помялся заплечный. - Если я с ним заговорю как искуситель, он ни на что не согласится. Натура такая: сам дьявола поминает, и сам же внутри себя боится. Есть в нем этот страх, да еще, я бы сказал, остатки порядочности. Ровно столько, чтобы отвергнуть искусителя в моем лице, а остаток жизни и гордиться собой, и жалеть, что не дал согласия. Да вы таких людей знаете.

- Мда… Ну придумай что-нибудь, хотя бы вот скажи для начала, что ты ангел – без уточнения плеча! Кстати, хранитель-то фульков не вмешается?

- Да я его уж сколько лет и не видывал. Похоже, наверху Фульк всем уже до хвоста… или до крыла…- хохотнул искуситель. Демон улыбнулся было, но тут же построжел:

- Ты одно запомни: не справишься – прощайся с землей, пополнишь ряды низших прислужников.

- Грешников вилами, что ли? – смятенно спросил искуситель.

- Только если кто-то захочет тебя у топки сменить, а скорее всего, так и будешь несколько сотен лет уголь бросать, - зловеще пообещал господин. – Потому что поэт в Романье больше, чем поэт! Ну, мухой к Фульку!

Трубадур, сопя от не утихшего еще волнения, наново записывал вымаранные строки, когда рядом кашлянули.

Фульк моментально пригнулся, спустя пару мгновений выпрямившись уже в другом углу комнаты: в правой руке кинжал, левая – в оборонительной позиции, взгляд вонзился в незваного гостя.

- Да, тяжелая нынче жизнь у трубадуров, - констатировал тот, располагаясь на месте самого Фулька.

- Ты кто? – хрипло выдохнул поэт, с трудом заставив зубы не стучать. Испугаться было немудрено: посетитель, явившийся сквозь запертую изнутри дверь, был с Фульком на одно лицо. Конечно, если не считать следов недавних рыданий.

- Твой ангел, - гость был лаконичен и уверен в себе. – Тот, что за плечом у тебя.

Фульк принюхался – серой вроде не пахло. Осенил себя крестным знамением – заплечный поморщился и сказал сердито:

- Стыда у тебя нет, эн Фульк! Только что сквернословил, а как ангела узрел - тут же о благочестии вспомнил!

- Простите мне грехи мои! – рухнул на колени посрамленный трубадур.

- Духовнику скажешь, - махнул рукой гость, - я к тебе по другому делу. Думаю, сам понимаешь, что разговор назрел…

Фульк тяжело вздохнул, ожидая продолжения и пытаясь припомнить, как следует себя вести с настроенным на душеспасительные беседы ангелами. Все источники, какие шли на ум, предписывали не хамить и всячески раскаиваться, так что с колен трубадур не встал. Находиться в таком положении перед самим собой было не зазорно, хотя и странновато. Ангел же продекларировал с исписанного рукой Фулька пергамента:

- Эн Барраль мой могилой взят!

Что ни сделай, все невпопад

Будет – слез потому не лью.

И, выделив последние слова, укоризненно посмотрел на Фулька. Отведя покрасневшие глаза, тот пробормотал:

- Я это в начале написал. И вообще, имею право на поэтическую фигуру…

- Лучше бы, дорогой мой, это была не фигура. Ни к чему впадать в уныние. Люди смертны, и ни эн Барраль, ни его супруга донна Азалаис, ни сам ты - не исключение.

- Вы хотите сказать, что и я… тоже?

- Ну конечно, и ты тоже, - снисходительно улыбнулся гость, - но не так скоро. У тебя впереди еще несколько десятков лет. О том, как ты их проведешь, я и послан поговорить.

- Не знаю, как мне хотя бы год протянуть, да что год – месяц! - сник трубадур.

- Ну-ну, и что же такого случилось? – дружески-насмешливо подбодрил заплечный.

- Вы и сами должны знать. Сначала умерла донна Азалаис, этот образец совершенной красоты и чистоты…

- Про чистоту ты в кансонах пой, а передо мной разливаться не надо: я все-таки за плечом у тебя был, когда вы с донной Азалаис, гм… Напомнить, когда она тебе уступала?!

- Не надо, - порозовел поэт. И упрямо добавил: - Это не уменьшает моей любви к ней, а совсем наоборот!

- У тебя есть жена и двое сыновей, которые в отличие от супруги эн Барраля живы. Поэтому забудь про нее, ты свое уже отскорбел. Что еще тебя гнетет?

- Умер сам эн Барраль, мой покровитель, который был ко мне добр и из уважения к моей поэзии обеспечивал меня всем необходимым. Где найду я другого столь щедрого ко мне сеньора?! – трубадур снова потихоньку наливался жалостью к себе.

- Уж будто прославленному Фульку Марсельскому не найдется других покровителей?! – слова ангела должны были образумить поэта, но вместо того прямо-таки ввергли в отчаянье:

- Я было думал отправиться к графу Раймону Тулузскому, который не раз давал мне понять, как ценит мой талант… И вот получил известие, что он также скончался, а сын его вовсе не жаждет видеть меня при дворе. Не знаю, что и делать: я никому не нужен, а средства на жизнь подошли к концу… - Фульк под грузом горя, возводимого из собственных слов, склонялся все ниже, сжимаясь в бубнящий что-то комочек. Заплечный подошел ближе, прислушался и разобрал сквозь всхлипы:

- Не едать уж мне хорошего ячменного хлеба и лосося под соусом с индийским перцем и шафраном!..

Искуситель покачал головой и потряс поэта за левое плечо. Голос заплечного обрел торжественность с нотками негодования:

- Встань, несчастный, и не смей впадать в грех уныния пред ликом посланного к тебе ангела! Мое присутствие здесь – это ли не доказательство, что не все еще для тебя потеряно?!

Трубадур медленно, с надеждой поднял голову.

- Праведник ты никудышний, Фульк, - голос ангела принял обычное звучание, - а вот поэт отменный. Постараешься – самого Бертрана де Борна затмишь.

- Певца войны Бертрана? – уточнил человек, чтобы уяснить идею посланника.

- Его самого. Трубадура, что своими сирвентами ссорил меж собой графов и рушил мир, заключенный королями; что поднимал брата на брата и восстанавливал отца против сына, внушая каждому примеры воинской доблести. А ведь Бертран не имел твоего таланта –весь его успех стоял на умении выбрать персону, обращение к которой в сирвенте дало бы наибольший отклик. Иди по его стопам, и в самое ближайшее время покровители у тебя найдутся! – деловито советовал заплечный.

- Но… как же… разве это не грех? – растерялся Фульк.

- Дорогой ты мой, оба мы знаем, что грехов на тебе уж столько, что в Страшный суд весы рухнут под их тяжестью! Следуй моим словам, и наказание тебе будет легкое: всего-навсего лежать, не вставая, и я лично позабочусь, чтобы ложе было мягчайшим!..

- А если я не хочу тратить свой талант на то, чтобы стравливать людей меж собой и разжигать войны?!

Искуситель с соболезнующим лицом значительно поднял палец :

- Тогда ты не выполнишь пожелание тех, кто властен над нами в мире ином. Разумеется, я не в силах буду за тебя заступиться, и ждут тебя неведомые адские муки!.. Все ясно?

- Все, - тихо сказал Фульк. Сел и крепко задумался, уперев руку в лоб и не заметив даже, когда остался один.

Через пару часов рассветное солнце пробралось сквозь толстое мутное стекло в оконце, заглянуло в комнату, окрасило розовым исписанный пергамент и не сомкнувшего глаз трубадура. Очнувшись, Фульк Марсельский задул огарок свечи, бережно свернул стихи, собрал свои пожитки и сообщил куда-то вверх:

- Я сделаю так, как нужно.

После чего вышел прочь твердым шагом принявшего решение человека.

- Топки и уголь тебя заждались, - процедил краснокожий демон.

- Как?! Почему?! Я же все ему сказал как надо, про адские муки в случае непослушания сказал - и он согласился! – лепетал бывший искуситель.

- Ты знаешь, что он наутро сказал своему духовнику?! – взревел демон. – Он-де понял: если бы ему было назначено лежать, не вставая, на мягчайшем ложе, он и того бы не вытерпел, а что уж говорить о неведомых адских муках! Так что он раскаялся в своей трубадурской жизни целиком и полностью, постригается в монахи и весь предается служению католическому ордену цистерцианцев!..

…девять лет спустя Европа бурлила и волновалась: посланный в Романию для увещевания местных еретиков папский легат был убит. Папа Римский объявил крестовый поход, чтобы задействовать меч там, где не помогло слово.

Епископ Фульк Тулузский продекларировал только что написанные строки:

- Cмерти из нас не избегнет никто –

Горе тому, кто Страх Божий забыл!

В жизни едва мы успеем мелькнуть,

Как предстоит нам навеки уснуть.

Был бы я горд, если б хоть одного

К действию словом своим побудил:

Хватит про бедность волынку тянуть,

Каждый оденет пусть панцирем грудь!

- Очень воодушевляюще, - восхищенно вымолвил молоденький монашек. – Вы и в сутане остаетесь великим поэтом, святой отец!

- Это суета, я пекусь не о своей славе, а о благе дела Господнего, - отмахнулся все же заметно польщенный Фульк.

- Наверняка ваша свежая сирвента привлечет против еретиков новых сторонников крестового дела, - монашек преданно, снизу вверх, заглянул в глаза епископу. – Святой отец, расскажите, почему вы так неожиданно обратились от беспутной жизни трубадура к такой преданной вере Христовой? Никто строже вас не блюдет посты и не накладывает сам на себя покаяний…

- Я говорил с ангелом и узрел Бога, - ответил Фульк кратко. И, углубившись в себя, стал прислушиваться к новым строкам для той же сирвенты, которые словно нашептывал кто-то из-за правого плеча:

- Богу легко нас заставить свернуть,

Но ждет Он, чтоб сами мы выбрали путь…

В рассказе использованы реальные стихи и факты биографии Фулька Марсельского.

назад | в гостевую